«Встреча» №2 (2), 1996
Антропология нерелигиозного экзестениализма
Смотрите, братия, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением. по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу; ибо в Нем обитает вся полнота Божества телесно, и вы имеете полноту в Нем (Кол. 2,8-9).
I. Введение
Экзистенциализм[1] — иррациональное направление современной философии, возникшее накануне Первой Мировой войны в России (Шестов, Бердяев), после Первой Мировой войны в Германии (Хайдеггер, Ясперс, Бубер). В период Второй Мировой войны оно появляется во Франции (Сартр, Камю, Марсель), в 40-50-е годы распространяется в других европейских странах, а в 60-е годы — ив США.[2] Появление его не случайно соотнесено с мировыми катаклизмами: последние явились причинами возникновения экзистенциализма и катализаторами его идей. XX век в истории христианского мира отличают от предыдущих эпох преимущественно две главные особенности:
1) утрата абсолютным большинством людей веры как самого существенного в жизни, ее центра, основы, содержания, а многими и вообще веры как таковой;
2) создание благодаря научно-техническому прогрессу практически новой среды обитания современного человека почти во всех сферах его существования: природный мир все более уступает место рукотворному, искусственному; открытия науки подготовили подлинный переворот в мировоззрении; жизнь вес более насыщается событиями, информацией, переживаниями; становятся все более глобальными экономические, социальные, политические процессы, — человек вовлекается во взаимоотношения с миром, другими людьми несравненно более масштабные, сложные и интенсивные, чем когда бы то ни было в истории человечества, и к которым он с трудом адаптируется в силу ограниченности своих биологических, психических и других возможностей, изначально ориентированных на жизнь более естественную.
Эта глобализация приводит, с одной стороны, к обезличиванию человека, все сильнее ощущающего себя механической частью огромных социально-политических, экономических структур, к утрате им в силу этого подлинно человеческих ценностей, размыванию, подмене ил (например, теми, которые предлагает «масскультура»); с другой — к огромному росту противоречий и конфликтов, носивших раньше локальный характер, а в XX веке приведших к кризисам мирового масштаба. Все это вызывает чувство потерянности, отчужденности, часто — отчаяния человека в современном мире[3], разнообразные болезненные реакции на то, что с ним происходит (чему имеется немало свидетельств: например, статистические данные о росте психических заболеваний). Утрата же веры побудила современного человека искать опоры в жизни только в себе самом, не прибегая ни к чему постороннему, чему необходимо была дана и адекватная философская интерпретация, какой явилась философия экзистенциализма. Поэтому несмотря на то, что зарождение ее настроений, интуиции относят к XIX веку (когда вышеназванные явления начинают нарастать), все же становление экзистенциализма приходится именно на XX век, когда эпоха переворотов, кризисов, войн мирового масштаба, атмосфера непрерывных перемен, конфликтов и опасностей побудила мыслителей нашего времени заниматься проблемами существования человека, его положения в современном мире, задумываться о путях спасения «личностных ценностей» от их унификации. «Война, умирая, оставляет человека во всей наготе, без иллюзий, отброшенным к самому себе», — к такому итогу приходит Сартр ко дню разгрома фашизма.[4] Если внимание философов «золотого века» было направлено за пределы человека и межличностных отношений, на природу или «объективный мир идей», то есть на решение в основном вопросов космологии, то внимание философов XX века сосредотачивается главным образом на антропологических проблемах.
II. Основные положения экзистенциализма
Существует общепринятое, признаваемое в том числе и самими философами-экзистенциалистами, разделение экзистенциализма на религиозный (основные представители — Ясперс, Марсель, Бердяев, Шестов, Бубер) и атеистический (Хайдеггер, Сартр, Камю, Мерло-Понти, де Бовуар).[5]
Объединяющим началом различных течений в экзистенциализме является, как пишет Сартр, признание того, что «существование предшествует сущности“. Он же объясняет это положение на примере изготовления ножа для разрезания бумаги[6]. Его идея-“сущность“ (качества, свойства) в уме ремесленника предшествует самой вещи-“существованию» (реальному ножу). Изготовленный, он будет рассматриваться как одна из многих подобных вещей, частный случай целого класса подобных предметов. «Общее понятие», «идея» ценностно выше «единичного», «частного». Таков традиционный взгляд на мир классической философии от Платона до Канта. Но, возражают экзистенциалисты, идея, представление — еще не собственно вещь. Ею как конкретным, самобытным существованием становится нечто (тот же нож) только по изготовлении. Однако и после этого она не пребывает «сама по себе», но существует, то есть, имея определенные качества, благодаря им, взаимодействует с окружающим миром (нож занимает определенное место в пространстве: лежит, висит, находится в чьей-то руке; используется или не используется, и т.д.). Таким образом, для экзистенциализма любая вещь прежде всего существует, то есть может быть воспринимаем только предельно индивидуально, только в конкретной ситуации.
То же и в отношении человека. В классической философии «сущность человека предшествует его историческому существованию… У Дидро. Вольтера, Канта, — пишет Сартр, — человек обладает некой человеческой природой». Она, являясь общечеловеческим понятием, имеется у всех людей. А это означает, что каждый отдельный человек — лишь частный случай общего понятия «человек». В противовес этому экзистенциализм учит, что человек «существует прежде, чем его можно определить каким-нибудь понятием… Человек сначала существует, появляется в мире, и только потом ои определяется. Для экзистенциалиста человек потому не поддастся определению, что первоначально ничего собой не представляет. Человеком он становится лишь впоследствии, причем таким человеком, каким он сделает себя сам. Таким образом, нет никакой природы человека, нет и Бога, который бы се задумал. Человек просто существует… Он есть лишь то, что сам из себя делает. Таков первый принцип экзистенциализма».[7] Рассмотреть его еще предстоит, предварительно же заметим, что, несмотря на преимущественный интерес экзистенциализма именно к антропологии[8], — вместе с тем антропологии экзистенциализма как бы… не существует, в собственном смысле как учения о человеке по существу, вне конкретных ситуационно-временных реалий, обстоятельств. Человек интересен и рассматривается каждый раз в конкретных ситуациях, в которых он так или иначе проявляет себя. Человека «вообще» для экзистенциалистов нет: он в каждый момент создаст себя, свою личность.
Что же согласно экзистенциализму представляет собой человек? Единство начал:
1) природного (био-физиологическая природа и психика; изучается естественными науками);
2) социального (изучается социологией);
3) духовного (изучается историей, философией, искусствоведением);
4) экзистенциального (не поддается научному познанию и может быть лишь «просветлено» философией).
Это последнее — ядро человеческого «я». Благодаря ему человек выступает не просто как отдельный эмпирический индивид и не как «мыслящий разум» (то есть нечто всеобщее, общечеловеческое), а именно как конкретная неповторимая личность. Экзистенция — не сущность человека, ибо это нечто определенное, заранее заданное, а, напротив, «открытая возможность».[9] Впрочем, это важнейшее в экзистенциальной философии положение весьма емко и многогранно, поэтому к нему мы обратимся еще не раз. А пока вернемся к примеру с ножом. «Сам по себе», «по сути» — «экзистенциально» он непредставим, не существует в мире (как «сущность» вне «существования»). Тем более — человек, который живет в мире предметов и явлений, в мире других людей и отношений.
Во взгляде на мир традиционное рационалистическое мышление исходит из противопоставления «субъекта» и «объекта». В результате вся действительность, в том числе и человек, предстает перед рационалистом только как объект научного исследования и практического манипулирования. Такой подход носит «безликий» характер, а взгляд, при котором сущность того или иного предмета предшествует его существованию, Сартр называет «техническим».[10] Отношение к нему экзистенциализма отрицательное как к неистинному видению вещей. Это реальность, оскудненная до «мира объектов».[11]
Напротив, с ним не имеет ничего общего мир «экзистенциальный» — мир человеческой интимности с бытием, реальность иного порядка, где ощущение — не информация из «мира объектов», но органическое приобщение к щедрому, близкому человеку миру[12], где мысль всякий раз заново доискивается сокровенного смысла явлений и понятий. Но это мир, так пли иначе причастный бытию в нем человека. Мир же вне человека для экзистенциализма — «просто данность, сырая материя, пассивные и инертные обстоятельства».[13] Это «объективированный», «усредненный» мир, и только деятельность человека придаст ему индивидуально-человеческое значение, смысл.[14] Этот мир, в силу отсутствия в нем какого бы то ни было организующего, творческого начала, без цели и смысла, перед лицом «ничто», которое есть сердцевина, конечная и сокровенная реальность всего в мире, оказывается бессмысленным и абсурдным. «Абсурд, — пишет Камю, — рождается из столкновения человеческого разума и безрассудного молчания мира». Жизнь представляется иррациональным хаотическим потоком, лишенным смысла и закономерности, в котором торжествует случай.
И вот, в этом мире человеку предстоит определиться, сделать выбор. Это выбор самого себя, своего «я». В том, чтобы сделать его правильно, экзистенциализм видит цель человеческой жизни. Для этого человеку необходимо осознать себя как экзистенцию, стать «самим собой», совершенно независимым от внешних влияний и обстоятельств, стать личностью. Такое осознание позволяет человеку каждый раз, в каждой жизненной ситуации поступать правильно, что для экзистенциализма означает «делать правильный выбор» (об этической стороне этого скажем ниже). Из таких частных выборов складывается жизнь человека.
Открыть себя как экзистенцию, подлинно «себя в себе» человеку легче (а для большинства, всецело погруженного в обыденную жизнь, только и возможно) в пограничных ситуациях, когда силой обстоятельств он поставляется перед последней возможностью своего бытия — смертью, в результате чего освобождается от власти над собой всего земного, всего условного, привнесенного, всего, что не есть «я», и оказывается перед лицом бытия, которое есть «ничто».[15] Именно это придаст жизни непреходящий смысл.[16]
Существенно важно, что, по мнению экзистенциалистов, смысл жизни не обретается перед лицом не только конечного, но также вечного и бесконечного (Бога, истории, природы). Сделать это возможно только перед лицом смерти как своего личного небытия, «ничто» для себя. Сам человек является «бытием-к-смерти» (Хайдеггер). Поэтому в центре внимания экзистенциализма — не Бог, не природа, а человек. И задача экзистенциализма — «освободить человека от всех надежд на то, что он может обрести свободу с помощью чего-то вне себя, и от всех иллюзий, связанных с этими надеждами». Человек, по Хайдегтеру, «брошен в мир», направлен к своему пределу — «ничто», он покинут — и естественным миром, и Богом. Еще сильнее подчеркивает идею абсолютного одиночества человека в мире Сартр, подхватывая мысль Достоевского: «если нет Бога, то все дозволено, ибо ничего не „сказано“, за все мы должны сами взять на себя ответственность, совершая автономный выбор…» Единственным законодателем своих поступков, единственным источником всех ценностей и моральных оценок является, по мысли Сартра, только человеческий индивид.[17] Поэтому экзистенциализм уделяет большое внимание «разоблачению иллюзий» (относятся к ним, в частности, и все чем (или кем) бы то ни было санкционированные нравственные нормы), как препятствующих личности достигнуть подлинной свободы, сделать правильный выбор.
Проблема свободы (как и проблема выбора) занимает важнейшее место в философии экзистенциализма.
Традиционно обретение свободы полагалось или во все более полном познании необходимости (более свободен от зависимости, случайностей или стоик-фаталист, или ученый, который наиболее полно постиг законы мироздания), или в максимально возможном раскрытии природных способностей человека, его сущностных сил (гуманистическое понимание свободы, как средства и условия максимального самовыражения индивида).
В экзистенциализме видим нечто совершенно иное: свобода есть в человеке специфически человеческое; чтобы обрести себя, человек должен через отрицание, через отказ выбраться из хаотического, без порядка и цели мира, отстраниться от него, отвергнуть его. В экзистенциализме свобода — сама экзистенция[18], и экзистенция есть свобода, есть подлинно свободное и потому истинное бытие, «бытие-для-себя». Стать свободным, стать самим собой, стать личностью, экзистенцией возможно лишь перестав желать быть, «как все», жить в соответствии с общими принципами. Это трудно: в век всеобщей унификации, отчуждения, безверия — все время «идти против течения», быть нонконформистом, постоянно сопротивляясь, нигде не быть «своим», постоянно жить перед лицом «ничто».
И человек всегда стоит пред выбором: он или борется за обретение самого себя, своей свободы, противостоя миру; или отказывается от себя как личности, становясь, «как все», погружаясь в безличный мир, в котором все анонимно, все (даже он сам в отношении себя) — «другие», где личное поглощается безлично-универсальным, индивидуальность усредняется, исчезает; в котором нет свободы, нет решений, нет ответственности, но все детерминировано. И человек действительно «осужден на свободу»[19]: ведь даже если он отрекается от своей свободы, соглашается быть, «как все“[20], переложив свой выбор на государство, семью, других людей, то и этот отказ является ответственным актом личности, обладающей свободной волей.[21] Но слова об осуждении человека на свободу имеют и иной смысл. В экзистенциализме человек выбирает не между двумя вариантами-“готовыми решениями», индивид не «задан» самому себе, а «проектирует», «собирает» себя в качестве такового, постоянно строит себя посредством своей активной субъективности22 (разумной, целенаправленной, ответственной деятельности всех своих жизненных сил). И потому для свободного
человека нет «алиби», он полностью ответственен за то, что он есть.[23]
Экзистенция и есть постоянно живой момент деятельности, взятый субъективно, в виде внутрииндивидуального состояния. А человек «всегда впереди, позади себя, никогда — сам», «является тем, чем он не является»[24], «в каждый момент выходит за пределы самого себя, является непрерывным „падением и взлетом“.[25]
В своем развитии личность неизбежно не только одинока, но и лишена опор: „человек, без всякой опоры и без всякой помощи, осужден в каждый момент изобретать человека“.[26] Руководит личностью в этом „созидании себя“ только абсолютная свобода и внутреннее единство проектирующего „я“ (иррациональные силы, интуиции, безотчетные душевные порывы и рационально неосмысленные решения), что неизбежно приводит к поражению („История любой жизни есть история поражения“) и к абсурду („Абсурдно, что мы рождаемся, и абсурдно, что мы умираем“, — говорит Камю[27]). „Человек — бесполезная страсть“.[28]
Человек и общество
Экзистенциализм — философия крайнего индивидуализма[29], и это не оценочное суждение, а констатация факта, принимаемая не только как достоинство, но и как природа экзистенциализма самими его представителями. Именно индивидуализм позволяет преодолеть „анонимную власть всеобщего“.
Но человек в такой философии неизбежно — отчужденное существо. И это не конкретное состояние той или иной личности, а метафизический статус человеческого существования вообще.[30]
Человек отчужден от вещей окружающего его мира: они подавляют его, представляются „липкими“, „туманными“, «холодными», «враждебными», он чувствует от них «тошноту» (именно так определяет свое ощущение мира герой одноименного романа Сартра[31]). «Даже собственное тело кажется „невыносимым“. Природа представляется человеку Сартра одновременно и „слишком полной“ и „слишком пустой“, полной бытия и лишенной смысла… Мы, по мнению Сартра, не имеем основания также восхищаться очарованием семейного очага, пейзажем нашей отчизны — все это нам навязано извне, и, стало быть, чуждо. Мы случайно оказались „брошенными“ среди этих вещей и должны, если хотим жить подлинной жизнью, осознать их „чуждость“[32], — объективный мир вещей абсолютно противоположен субъективному миру человеческой экзистенции.
Человек отчужден и от других людей: он находится в мире, где индивидуальность стандартизована, подчинена коллективным формам бытия (государству, экономике), привязана к ним своим рабским сознанием, где место самостоятельного критического мышления занимают общественно-принудительные стандарты и иллюзии, требования общественного мнения. Вторжение „других“ в наш субъективный мир всегда означает, по мнению Сартра, „конец нашей свободы“: познаваемый человек перестает, следовательно, быть „для-себя“, он становится „для-меня“, как и прочие предметы.[33] Поэтому, согласно Кьсрксгору, сосуществование других людей является угрозой, опасностью для каждого индивида, для субъективности его существования. Другой человек нам дан всегда не как „бытие-для-себя“ в своем внутреннем переживании субъективности, а как «бытие-для-другого“, как бытие, уловленное взором другого человека».[34] «Словом, та реакция на внешний мир, которую можно наблюдать со стороны, отнюдь не выражает всего человека или дает о нем чаще всего ложное представление».[35]
Человек отчужден и от самого себя, разобщен не только со всеми, но и с самим собой, на предельной глубине своего «я» обречен на неподлинное существование. «Ад — это другие», — пишет Сартр. Но «другие» — только ли в отношении окружающих людей? Видимо, нет, но и человек — сам для себя, по отношению к себе — «другой», если не является «собой», личностью, экзистенцией. В обоих случаях, таким образом, — «ад», поскольку, по Кьеркегору, человеческое существование характеризуется «отчаянной волей к бытию собой».[36] Всякое же сопротивление этому влечению, стремлению воли сопряжено с тревогой, болью, протестом, неприятием, от чего бы это сопротивление не исходило: от мира вещей, окружающих или от самого человека.
Таким образом, общение как таковое оказывается невозможным.[37] Оно или представляется неистинным, когда происходит на общем «среднем» уровне, находясь на котором люди не являются самими собой, свободными личностями ( «Они издают звуки и думают, что они разговаривают друг с другом. Они кривляются и думают, что они понимают друг друга. Я же точно знаю, что это не так», — говорит Эллиот[38]), илн вообще не существует для свободной личности-экзистенции, ставшей в силу своей освобожденности противоположной, внеположной, а потому враждебной окружающему ее «усредненному» миру. Эта изоляция непреодолима. Во всех традиционных формах человеческого общения (любовь, дружба и др.) видятся лишь фальшь и ханжество. Так, в любви, в браке — исключительно стремление подчинить себе другого человека и тем утвердить свою свободу. Подобно и дружба отмечена печатью отчужденности: «Дать что-то кому-то, — пишет Сартр, — это значит взять его в плен, дать что-то, это значит уничтожить то, что дается, чтобы того, кому это дается, сделать своим рабом»[39], потому что, подчеркивает Хайдеггер, для человека, как и для человеческих общностей, характерна склонность к трактовке других как орудий реализации своих эгоистических требований, рассматриванию их как средства, а не как цели своих замыслов, чем отрицается их свобода. Поэтому невозможно существование какой-либо подлинной общности людей, а возможно только их «со-бытие» рядом друг с другом.[40] Поэтому все межчеловеческие отношения можно выразить только двумя словами: конфликт и одиночество.[41]
Бегство от мира абсурда
Единственно возможным остается общение индивидов в экстазе, в бунте против «мира абсурда», его конечности, смертности, несовершенства, бессмысленности человеческого бытия. И это — именно «экстаз», экстаз разрушения, мятежа, абсурдного и страшного, экстаз как духовное, мистическое явление, а не революция (в ее традиционном понимании, как и обезличенный мир подчиняющая человека своим, для него внешним, «не его» целям, использующая его как вещь и абстрагирующаяся от него). Это метафизический протест личности против иррациональности и бессмысленности мира.[42]
Средством бегства от мира абсурда для экзистенциализма является также творчество. Преодолевая мир, творя, личность вместе с тем и становится экзистенцией. Художественное творчество самих философов-экзистенциалистов проникнуто их идеями (иногда только по форме роман или рассказ отличаются от философского трактата или лекции включением диалогов, чаще — монологов, почти не действующих, а главным образом рассуждающих, описывающих свои переживания героев). Поэтому для ощущения духа философии экзистенциализма приведем некоторые названия художественных произведений Сартра, Камю, Кьеркегора: они сами еще раз обозначат те интуиции, о которых шла речь до сих пор, являясь своего рода «манифестами» экзистенциальной философии и экзистенциального творчества. Это романы: «Тошнота», «Чума», «Дороги свободы». Пьесы: «Мухи», «Калигула», «Мертвые без погребения», «Грязные руки». Сборники рассказов: «Стена», «Изнанка и лицевая сторона». Трактаты: «Бытие и ничто», «Страх и трепет», «Понятие страха», «Болезнь к смерти». Эссе «Бунтующий человек», «Миф о Сизифе» (последнее имеет подзаголовок «эссе об абсурде» и включает следующие главы: «Абсурдное рассуждение», «Абсурд и самоубийство», «Абсурдные стены», «Философское самоубийство», «Абсурдная свобода», «Абсурдный человек», «Абсурдное творчество»).
Наконец, еще одна возможность бегства от абсурда — самоубийство. Но и оно, в конечном счете, не решает проблему: «Я смутно мечтал, — говорит герой романа „Тошнота“, — покончить с собой, чтобы, по крайней мере, уничтожить одно из ненужных существований. Но даже моя смерть была бы излишней, мой труп был бы ненужным, моя кровь на камнях среди растений, в глубине этого улыбающегося сада была бы лишней. И мое тело, источенное червями, было бы лишним для земли, которая приняла бы его, н, наконец, мои кости, очищенные, обглоданные, чистые и гладкие, как зубы, тоже были бы излишними: я был бы лишним для вечности. Жизнь, как и смерть, не является каким-то выходом для человека. Некуда бежать от отчаяния…»[43]
«Антропологическую причастность» имеют и отдельные в традиционных философских системах вопросы осмысления пространства и времени, исторического процесса, этики и другие.[44]
Экзистенциализм полагает, что построить некую общеобязательную, надсубъективную систему нравственных ценностей принципиально невозможно. «Если Бога нет, — пишет Сартр, — мы не имеем перед собой никаких моральных ценностей или предписаний, которые бы оправдывали наши поступки».[45] Всякая этическая (как, к слову, и религиозная) система представляется философам-экзистенциалистам «иллюзией», вызванной страхом человека перед «ничто» и предназначенной «для того, чтобы скрыть от индивида трагизм его существования, отмеченного неизбежной гибелью, и чтобы придать какой-то смысл его по существу абсурдной жизни».[46] И в развенчании, совлечении с мысленного взора этой «иллюзии» видит, в частности, свою задачу экзистенциализм. Поэтому системам нравственных ценностей, моральным кодексам (как чему-то внешнему в отношении человека, что ему «навязывается» и чему следовать он принуждается) экзистенциализмом противопоставляется «ситуационная этика„, которая, таким образом, есть отказ от нравственного выбора, заранее чем бы то ни было обусловленного, чем-то предопределенного. „Нет и не может быть никакого „зла априори“, „нет никакой всеобщей нравственности, которая показала бы нам, что следует делать“, индивид является „единственным законодателем своих поступков“, и „единственной основой моральных ценностей может быть только наша свобода“.[47] А поэтому „дело не столько в желании выбирать между добром и злом, сколько в выборе самого желания“ (Кьерксгор). Для экзистенциализма важен сам факт выбора, а не выбор между тем, что этически оценивается заранее. С этой точки зрения единственное зло — сделать ложный моральный выбор, идущий не от самого человека, его свободных сознания и воли, но навязываемый ему извне. И наоборот, благом признается любое решение, если только оно принято самостоятельно и ответственно.
Человек, вынужденный каждый раз осуществлять выбор, руководствуясь критериями исключительно „ситуационной этики“ (как нравственной системы, объявляющей себя по существу вне категорий добра и зла в их традиционном понимании), необходимо должен постоянно испытывать чувство тревоги. И действительно, в экзистенциализме это еще одно из центральных понятий. „Человек — это свобода“, и одновременно (точнее — следовательно) в равной мере „человек — это тревога“ (Сартр)[48].
Понятие «божества“ в атеистическом экзистенциализме
Антиномичности самой постановки вопроса ( «божество“ — «атеистический») можно избежать, только метафорически понимая одно из двух слов, что и имеет место в отношении первого. Для Сартра «божество» есть «ничто». «Я молил, выпрашивал знамение, — говорит один из героев Сартра. — посылал к небесам призывы, но не получил ответа. Небо не знает ничего, не знает даже моего имени. Каждую минуту я задавал себе вопрос: что я такое в глазах Бога? Теперь я знаю ответ: ничто. Бог меня не видит, Бог меня не слышит. Бог меня не знает. Видишь ли эту пустоту над нашими головами? Видишь эту брешь в дверях? Это бог. Видишь этот провал в земле? Это бог. Это тоже бог. Молчание — это бог. Отсутствие — это бог. Бог — это одиночество людей».[49] «Бог» отчасти и сам человек, который, в силу приданного ему экзистенциализмом статуса, «движим стремлением стать Богом».[50] Правда, это несбыточное стремление, ибо человек ввиду своей смертности не может придать своему существованию постоянства, не может «достичь совершенства» и избежать случайности своего повседневного существования, но тем не менее он как единственный законодатель своих действий «является бытием.
замышляющим стать Богом».[51] Религией же экзистенциализма становится «бунт, неистовое самопоклонение».[52] Это — в собственных суждениях экзистенциалистов. Когда же они полемизируют с христианством, то говорят о Боге (приписывая этот взгляд христианам), например, как о «ремесленнике высшего порядка», творящем мир и человека, «сообразуясь с техникой и замыслом, точно так же, как ремесленник изготовляет нож»[53], или как о всевластном деспоте, само существование которого исключает любые проявления свободной воли человека, что для экзистенциализма равносильно несуществованию самого человека. Таким образом, за христианством оставляется возможность в лучшем случае деистического понимания Бога.
Неудивительно поэтому, что для экзистенциализма нет принципиального различия между христианством и другими религиями. (О первом же говорить предпочтительнее как о «явлении» более близком в географическом и культурном отношениях, лучше известном в смысле вероучения, традиционно европейском, ощутимом в окружающей жизни, истории, и, в силу этого, наиболее удобного для «рассмотрения»). «Божество» одинаково легко (как заведомая фикция, условное понятие) называется по-разному (например, Сартром в пьесе «Мухи» — Юпитером со вполне понятной в своем значении символикой).
По каким бы причинам ни сложились подобные представления о христианстве у философов атеистического направления экзистенциализма (по нежеланию, невозможности или неспособности узнать правду, вкусить от благодатных источников Духа), такой взгляд на Бога и религию во многом обуславливает и объясняет сделанные на его основе выводы.
III. Экзистенциализм и христианство
(Экзистенциализм — это гуманизм)
Святой апостол Павел о «жизненной философии» людей, живущих всецело земной жизнью, говорит как бы их же словами: будем есть, пить, ибо завтра умрем (I Кор. 15, 32). Так полагают, так ориентированы в жизни многие, может быть, даже большинство людей. Но не все. Человеку, созданному по образу и подобию Божию, независимо от осознания и приятия им этого, невозможно совершенно истребить в себе желание чувствовать себя человеком, личностью, устремляться, пусть неосознанно, к цели, предначертанной Самим Богом. Это стремление лежит в основе всех усилий самоактуализации человека, от самых простых, внешних актов самовыражения (по мотивам, главным образом, тщеславным, вспомним хотя бы Герострата), до возвышенных (художественное творчество, наука, философия и т.п.). Последние особенно притягательны как дающие возможность не только осмысления мира, но и осознания себя, своего отношения к окружающей действительности и самому себе, а вследствие этого — и возможность жить не стихийно, не инстинктивно, но сознательно и потому полноценно ( «быть таким, каким я сам желаю быть, потому что знаю, что именно таким должен быть и так должен жить человек»). На это и претендует экзистенциализм, беря на себя ответственность указать путь и средства для достижения цели человеческой жизни, им же формулируемой (как необходимость «стать самим собой», «осуществить свой проект»).
Экзистенциализм — менее всего «университетская философия» (для самих философов-экзистенциалистов — в первую очередь): это не род умственной деятельности, не специальность, но «непосредственное жизненное духовное действование, захватывающее всего человека и восстанавливающее его нарушенную целостность».[54] В экзистенциализме в силу его специфики (предоставление человека в мире полностью самому себе, причем человека, рассматривающего земную жизнь как самоценность, а ее главной задачей считающего «создать» самого себя) эта связь философствования с жизнью проявляется особенно сильно, значимо и наглядно. Экзистенциализм — это мировоззрение, мироощущение, способ жизни; его интуиции формируют принявшего их и его жизнь. Это мировоззрение притягательное, обольщающее человеческий разум древним обольщением — стать богом без Бога.
Экзистенциализм опасен и своим открытым и активным противостоянием христианству, и некоторыми своими внешними совпадениями с ним.
Так, например, и христианство, и экзистенциализм говорят о возможности обретения смысла жизни, подлинного бытия человека, о высоте человеческого достоинства. Но перед чем обретается смысл жизни человека, его подлинное достоинство и подлинная свобода? И что ожидает обретшего их в «конце концов»? В экзистенциализме это — «ничто», абсолютное небытие, освобождающее человека от «иллюзий», единственное, что может открыть, показать ему его подлинную самоценность и подвигнуть к выбору «самого себя». Но — чем бы человек ни стал, каждого неотвратимо поглощает то же «ничто». В христианстве человек рождается и живет, переходит в жизнь вечную и обретает там свое место перед Личным Триипостасным Богом, возможно более полно приобщаясь к Нему в Его Церкви (своей богоугодной жизнью, молитвой, освящением в Таинствах), достигая состояния обожения, соединения с Богом-Любовью, Богом-Святостью, Богом-Истиной и Жизнью, отчасти — в жизни временной, теснейшим образом — в жизни вечной.
Обретение смысла жизни в экзистенциализме (как избавление от единственного для него греха — не быть собой) перед лицом «ничто» отчасти напоминает христианское помни последняя своя и во век не согрешишь. Но и здесь сходство лишь внешнее, неверием искаженное христианское памятование о смерти как вернейшее средство борьбы с грехом. Главное положение то же: кем бы ни стал человек — он неизбежно в свое время поглощается «ничто». Но может ли быть абсолютно ценно, истинно то, что не вечно?
Смерть — конец всего, — парадоксальным образом одновременно возвышая земную жизнь человека (иногда действительно удерживая его от чего-то недолжного), в то же время и обессмысливает ее в конечном итоге ( «Перед лицом „ничто“ все бессмысленно, абсурдно, в том числе и человеческая жизнь», — пишет Камю в «Мифе о Сизифе»). Оставляя человеку только его земное временное существование и призывая постоянно помнить о его конце, экзистенциализм, оберегая сравнительно немногих своих последователей этой своеобразной «памятью смертной» от неподобающих, недостойных личности-экзистенции поступков, в то же время еще более утверждает неспособных подняться на стоический уровень этой философии (а таких людей большинство) тем же самым ограничением человека временем его земной жизни в намерении как можно больше «взять от этой жизни»: ведь «там» — пустота, «ничто».
Наконец, ограниченность жизни человека только его пребыванием в этом мире дезориентирует человека в его нравственном выборе, не устанавливая содержательных критериев добра и зла, передоверяя их установление каждому человеку, находящемуся в той или иной ситуации. «Ситуационная этика» экзистенциализма направлена прежде всего против этики христианской (хотя равно и против любых нравственных систем, которые, по словам Сартра, хотят заменить Бога какими-то светскими, обязательными ценностями и заповедями). Если нет Бога, то мир не имеет никакого порядка и смысла. Вера и основанные на ней моральные нормы, согласно экзистенциализму, лишь вымысел людей, намеревающихся скрыть от нас абсурдность нашего существования. «Я обречен, — говорит один из героев пьесы Сартра, — не признавать никакого закона, кроме своего собственного. Ты видишь, Юпитер, я — человек, а человек должен сам себе прокладывать дороги». Но в таком случае может быть оправдан фактически каждый свободный поступок, любой выбор: ведь невозможно только не выбирать. (И гораздо более попыткой выхода из тупика, чем необходимым следствием такой трактовки выбора в «классическом» экзистенциализме видится позднейшее утверждение Сартра о том, что, выбирая себя самого, человек «тем самым выбирает и всех людей» в том смысле, что «ничто на может быть благом для нас, не являяясь благом для всех», что «наша ответственность распространяется на все человечество».[55] Тревога этим осознанием человеком своей ответственности лишь усиливается и, будучи похожа на христианское побуждение к трезвению, коренным образом отличается от него бессилием своей безблагодатности и безысходностью отчаяния: ведь поражение и абсурд, согласно экзистенциализму, есть закономерный и неизбежный итог человеческой жизни).
Экзистенциализм опасен не только своей относительной современностью, но и своей постоянной актуальностью. Можно решить, что его время прошло вместе с кризисами мировых войн и революций. Но это не так. Да, их время — и его время по преимуществу. Но подобные катаклизмы — только внешние проявления поврежденности грехом человека и болезней общества, им вызванных. Конфликты (социальные, военно-политические и др.) возникают и оканчиваются. Сама же греховная болезнь тлеет все время, коренясь в нас. То же происходит и с философией экзистенциализма. Общественные потрясения вызывают лишь всплески числа ее последователей, ведут к тому, что се идеи, настроения овладевают большим числом умов. Но в обычной, мирной жизни «пограничные ситуации» для отдельного человека никогда полностью исключены быть не могут. И таким людям как альтернатива единственно возможного спасительного пути — обращения ко Христу, предлагается путь иной. Предлагается последовательное, честно доведенное до логического конца атеистическое мировоззрение ( «Мы хотим сказать, что Бога нет, и что отсюда необходимо сделать все выводы», — пишет Сартр),
Экзистенциализм адекватно, хотя, естественно, и субъективно отражает мировоззрение человека XX века, отзывается на его проблемы, сочувствует им, разделяет их. пытается их понять и помочь решить. И в этом — своего рода любовь к человеку, ограниченному рамками только земного существования. Трагичная в силу своей парадоксальности, она, предлагая исцеление, оказывается бессильной перед смертью.
Экзистенциализм опасен мнимой очевидностью своих посылок (утверждение на основании опыта безверия, которым так болен современный человек, того, что герой Достоевского только предположил: «если Бога нет…») и выводами, из них следующими ( «…то все позволено»; человек обречен на полное одиночество, он сам — бог; все «в его руках», но и за все несет ответственность только он сам). Этим, к слову сказать, экзистенциализм по-своему поддерживает человека «в форме»: его отягощает постоянная ответственность.
Импонирует экзистенциализм гордому человеческому духу той же притягательностью мужества перед обреченностью (на одиночество, абсурд, «ничто»), что и стоицизм. Это же чувство «эксплуатируется» и в других случаях, благодаря чему экзистенциализму, несмотря на очевидно и непоправимо слабые места[56], удается все же именно через них привлекать к себе. Например, то положение, что в мире все обречено на крушение, смерть, поглощение «ничто», вдруг оборачивается неожиданной стороной: именно поэтому «человек должен научиться жить и любить с постоянным сознанием хрупкости и конечности всего, что он любит, незащищенности самой любви. Глубоко скрытая боль, причиняемая этим сознанием, придает его привязанности особую чистоту и одухотворенность».
Экзистенциализм привлекает, главным образом, людей думающих и чувствующих, серьезно относящихся к жизни, не останавливающихся на словах, но претворяющих принятое в своей жизни, часто значимостью своей индивидуальности (сила характера, талант философа, писателя и т.д.) имеющих влияние на других людей. В силу специфики мировосприятия экзистенциализма (большая роль интуитивного познания, непосредственное ощущение как основное средство приобщения к миру) его философия тесно связана с искусством (об этом кратко было упомянуто). Поэтому и философы-экзистенциалисты, обращаясь к литературному творчеству, и писатели, поэты, создавая свои произведения под влиянием идей экзистенциализма, способствуют распространению этих идей тем более широко, что круг читателей художественной литературы намного шире довольно ограниченного круга людей, интересующегося проблемами сугубо философскими.
О гуманизме экзистенциализма как об окончательном итоге его антропологии
Но главная опасность экзистенциализма заключается в том, что он последовательнее традиционного европейского гуманизма, его искушения тоньше. «Мы… хотим создать царство человека как совокупность ценностей, отличную от материального царства», — говорит Сартр.[57]
В 1946 году Сартром была прочитана лекция, носившая название не только символичное, но и предельно точное: «Экзистенциализм — это гуманизм». В ней автор показывает, почему экзистенциализм в трактовке гуманизма идет дальше, чем его традиционная интерпретация как поклонение культу человечества. Если для «классического» европейского гуманизма человек — цель и высшая ценность, то «экзистенциалист никогда не рассматривает человека как цель, так как человек никогда не завершен… Человек постоянно находится вне самого себя. Именно проектируя себя и теряя себя вовне, он существует как человек. Нет никакого другого мира, помимо человеческого мира, мира человеческой субъективности. Эта связь конституирующей человека трансцендентности (в смысле выхода за свои пределы) и субъективности … и есть то, что мы называем экзистенциальным гуманизмом. Это гуманизм, поскольку мы напоминаем человеку, что нет другого законодателя, кроме него самого, … что реализовать себя по-человечески человек может не путем погружения в самого себя, но поиска цели вовне».[58]
Знаменательны последние слова этой лекции, связывающие воедино экзистенциализм, гуманизм и атеизм: «Экзистенциализм — это не что иное, как попытка сделать все выводы из последовательного атеизма… Экзистенциализм — не такой атеизм, который растрачивает себя на доказательства того, что Бога не существует. Скорее он заявляет следующее: „Даже если бы Бог существовал, это ничего бы не изменило… Человек должен обрести себя и убедиться, что ничто не может его спасти от себя самого, даже достоверное доказательство существования Бога“.[59] Это — самооценка. Имеющий уши слышати, да слышит. Напомним только в связи с этим слова отца Серафима Роуза. «Выражение „смерть Бога“, — пишет он, — означает, что Бог умер… в сердцах современных людей. Это произошло как с атеистами и сатанистами, которые сему весьма рады, так и с миллионами простых людей, у которых исчезло чувство духовной реальности… „Бог умер“, то есть „мы потеряли веру в Бога“; „нет Истины“, то есть „мы перестали быть уверены в Божественном и Абсолютном“. Люди „убили“ Бога, „убили свою веру“… Бог нигилиста, „само ничто“ в чистом виде, — не ничто отсутствия или небытия, но ничто отступничества и отрицания…»[60]
(Настоящая работа первоначально представляла собой текст доклада, поэтому автор приносит извинения за неточность цитирования и другие особенности, более свойственные устной речи, чем письменной работе.)
Примечания
[1] Сам термин „экзистенциализм“ происходит от лат. «ex (s)istentia» — «существование». К экзистенциализму близки такие направления в философии, как французский персонализм, немецкая диалектическая теология. Своими предшественниками экзистенциалисты называют Паскаля, Достоевского, Ницше, Кьерксгора; на экзистенциализм оказали влияние «философия жизни» и феноменология Гуссерля и Шелера (5. С.539).
[2] 7. С. 538. Приводимые данные не совсем корректны: так, например, Хайдеггср категорически протестовал против причисления его к философам-экзистенциалистам. Но условно, как ориентировочные, они могут быть приняты.
[3] Название романа современного латиноамериканского писателя С.Алегрия «В большом чуждом мире» передает восприятие современной цивилизации общиной индейцев, живущих в Перу в середине XX века. Но, думается, не только «приемные», но и многие «родные дети» этой цивилизации могли бы таким образом определить свое к ней отношение.
[4] Цит. по 4. С. 48.
[5] Необходимо учитывать, что со временем взгляды философов даже одного и того же направления экзистенциализма не оставались неизменными (что верно в отношении и отдельных авторов, например, Сартра). Но прослеживать эволюцию их взглядов не является нашей задачей, поэтому ограничимся положениями нерелигиозного экзистенциализма «классического» периода 30-40-х годов, нашедших отражение в трудах, главным образом, Хайдегге-ра, Сартра и Камю.
[6] 3. С. 321-322.
[7] Там же. С. 322-323.
[8] Экзистенциализм фактически сводится к ней, она — его средоточие, поскольку «существование», «бытие», «время», «пространство», «история», другие понятия — все рассматривается антропологически, соотнесено с личностью человека. Экзистенциализм антропоцентричен по существу.
[9] 5. С. 532-533.
[10] З.С.322.
[11] «Чем сильнее акцент, делающийся на объективности вещей, — пишет Марсель (в данном случае не имеет значения, что он стоит на позициях религиозного экзистенциализма), — тем больше независимость мира по отношению ко мне; своим безразличием ко мне он уничтожает себя. То, что я люблю и что связано со мной, продолжает быть и в мое отсутствие». Синонимами самого понятия «объективный» в экзистенциализме неизменно оказываются «чуждый», «бесстрастный“, лишенный значения для человеческой жизни» (4. С. 92, 94).
[12] Одним из главных направлений в живописи второй половины XIX века стал импрессионизм. Его задачи, как принято считать, были преимущественно эстетическими: изобразить то, что видит художник не традиционно как результат рассмотрения, анализа, и только потом — передачи художественными средствами сложившегося в его сознании образа, а как первое впечатление (фр. impression), и потому самое точное, единственно истинное видение предмета изображения. Но не было ли в этом предвосхищения того отношения к действительности, которое несколько десятилетий спустя начало оформляться в философскую систему (тем более, что настроения экзистенциализма появляются, как было показано, в XIX веке, и учитывая, что человеку свойственно сначала замечать, чувствовать явления, а затем уже осмыслять их)?
[13] 6.С.555.
[14] Таким образом, «экзистенциализм понимает бытие как нечто непосредственное, пытаясь преодолеть интеллектуализм как традиционной философии, так и науки, рассматривающих окружающий материальный мир как эмпирическую реальность, данную во внешнем восприятии и опосредованную мышлением». «Экзистенциализм выступает как противоположность „внеличной“, „объективной“ научной мысли… Предметом философии (в се экзистенциальном понимании — авт.), говорит, например, Хайдсггср, должно стать „бытие“, в то время как предмет науки — „сущее“. Под „сущим“ подразумевается все относящееся к эмпирическому миру, от которого необходимо отличать само бытие. Последнее постигается не опосредованно (через рассудочное мышление), а лчшь непосредственно, открываясь человеку через его бытие, его личное существование, то есть через экзистенцию. В экзистенции как раз и заключена нерасчлененная целостность субъекта и объекта, недоступная ни рассудочно-научному, ни спекулятивному мышлению» (7. С. 532).
[15] «Ничто», таким образом, — единственная истинная «точка отсчета», подлинно «нулевой уровень», от которого можно отсчитывать не относительную, а абсолютную ценность всего в мире, в том числе и человека, его личности, поступков.
[16] «Смерть в качестве „здесь-бытня“, — пишет Хайдеггер, — это наиболее своя и наиболее абсолютно прочная и притом неопределенная, но неотвратимая возможность „здесь-бытия“ (Цит. по 8. С. 177). Писатели, разделяющие идеи экзистенциализма, часто поэтому помещают своих героев в такого рода ситуации. Вспомним „Планету людей“ Экзюпери или „Последний дюйм“ Олдриджа.
[17] Только сам человек, без чьей-либо помощи, должен определить свое отношение к миру и людям, среди которых он оказался брошенным. Именно в этом заключается, по мнению Хайдеггера, основная разница между миром вещей и миром человека (8. С. 161-164).
[18] Экзистенция — подлинное „этически личностное“ существование, иррациональное содержание личности, внеположное всему предметному, которое нельзя мыслить. Она нсобъективируема. „Человек может практически объективировать свои способности, знания — в виде внешних предметов; теоретически объективировать свои мышление, чувства — рассматривая их. Единственное, что ускользает от его как практического, так и теоретического объективирования (а поэтому и от познания), что неподвластно ему — это экзистенция“ (5. С. 532).
[19] „Осужден, потому что не сам себя создал; и все-таки свободен, потому что, однажды брошенный в мир, отвечает за все, что делает“ (Сартр. 3. С. 327).
[20] „Это мнимое спокойствие, … поведение по шаблону, зачаро-ванность повседневной жизнью позволяет индивиду скрыть от самого себя то, что он „брошен в мир“ и должен когда-либо покинуть этот мир, что он есть сущность, обреченная на постоянные заботы и самостоятельный выбор направлений деятельности. Неаутентичная жизнь, по мнению Хайдеггера, это непрерывная попытка бегства от свободы и от самой существенной правды о нем самом, то есть это падшесть, „обреченность“. И только попадание в ту или иную пограничную ситуацию может пробудить человека от такого сна. Если же это не произойдет, если актуальность своего существования не осознается человеком, то он превратится в „объект“, в „вещь среди всщей“ (4. С. 85).
[21] „Даже в том случае, если (я) ничего не выбираю, тем самым я все-таки выбираю“, — пишет Сартр (3. С. 338).
[22] „Бытие человеческое по своему существу есть каждый раз своя собственная возможность; однако это естество может в своем существовании себя самое „выбирать“, достигать, может также утратить себя, никогда не достичь себя или только „мнимо“ достичь“ (Хайдеггер. Цит. по 8. С. 154).
[23] „Человек, — пишет Сартр, — существо, которое устремлено в будущее и сознает, что оно проецирует себя в будущее. Человек — это прежде всего проект,… а не мох, плесень и не цветная капуста… Человек станет таким, каков его проект бытия… Если существование действительно предшествует сущности, то человек ответственен за то, что он есть. Таким образом, первым делом экзистенциализм отдает каждому человеку во владение его бытие и возлагает на него полную ответственность за существование“ (3. С. 323).
[24] 8. С 189.
[25] Там же. С. 166. Вспомним, что человек „сначала существует“, а затем „определяется“, проецирует себя в будущее; всеобщие же «сущности“ (общечеловеческие ценности, идеалы, природа человека) являются лишь отложениями, застывшими моментами деятельности, с которыми субъект-“существование» никогда не совпадает.
[26] «Чтобы быть, — пишет Сартр, — человек должен сам себя выбирать; ни изнутри, ни извне к нему не приходит ничего такого, что бы ему оставалось только принять. Человек полностью и неотвратимо обречен на нестерпимую необходимость созидания своего собственного существования вплоть до мельчайших деталей». Таким образом, экзистенциализм отрицает всякий детерминизм. «Нет детерминизма, — пишет Сартр, — человек свободен, человек — это и есть свобода… Детерминизм — это философия прохвостов и оппортунистов». По его мнению, люди ссылаются на детерминизм, чтобы либо оправдать свою пассивность, освободить себя от мук и риска постоянного выбора ( «недобросовестное существование»), либо снять с себя ответственность за совершенный выбор ( «оправдывающее поведение»). «Хотя человек, по мнению Сартра, находится среди вещей и связан с обществом определенными отношениями, однако его действия детерминированы не самими общественными аспектами его положения, а тем значением, которое он им приписывает с точки зрения выбора им своего будущего. Смысл, приписываемый человеком ситуации, исходит не от нее самой, не „извне“ сознания, а „изнутри“ (8. С. 189-191).
[27] 6. С. 556. Сам факт нахождения человека „здесь, в этом мире, именно в данное время и в данном месте… вытекает не из какого-либо сознательного выбора, а наоборот, существование „навязано ему извне“, оно по своей природе совершенно случайно и „абсурдно“ (8. С. 163).
[28] 6. С. 556. „Свобода, по мнению Сартра, не придает смысла миру … она является только непрекращающейся абсурдностью“. „Я свободен, — говорит один из его героев, — но неизвестно зачем… Что я сделаю с этой свободой?“ (Цнт. по 8. С. 202)
[29] Человек „существует благодаря себе и для себя, он является „каждый раз своей повторяющейся возможностью“ (Хайдеггер. Цнт. по 8. С. 163).
[30] Если импрессионизм совпал с мировосприятием экзистенциализма скорее внешне, своими художественными задачами, то постимпрессионизм (особенно творчество Ван Гога) явился как бы „экзистенциализмом в изобразительном искусстве“ в смысле идейном („Прогулка заключенных“, „Автопотрет с отрезанным ухом“, „Любители абсента“), хотя, подобно импрессионизму, возник раньше экзистенциализма.
[31] „Предметы — это меня не должно касаться… А они касаются меня так, что это становится нестерпимым. Я боюсь вступать с ними в контакт, как селн бы это были живые существа“. „Все эти предметы, как бы вернее сказать, мешали мне; я бы хотел, чтобы они существовали не столь мощно, были бы более сухими, более абстрактными, с большим чувсгвом меры. Каштан вдавливался мне в глаза. До половины высоты его покрывал зеленый налет, черная потрескавшаяся кора выглядела так, словно ее сделали из полусгоревшей кожи. Тихий шелест воды в фонтане Масквер вползал в мои уши и двигался там, наполняя их вздохами, мои нозлрп были переполнены запахом зелени и гнили — то была единственная связь, которую я мог установить между этими деревьями, оградой, камешками…“ (Цнт. по 8. С. 209)
[32] 8. С. 210.
[33] „Когда я смотрю на другого человека, — пишет Сартр, — то я всегда задерживаю его, отвлекая движение его свободы, схематизирую его субъективность, следовательно, умерщвляю его…“ (Цит. по 8. С. 219)
[34] Там же. С. 219.
[35] 4. С. 83.
[36] Цит. по 8. С. 222.
[37] «Хотя человеческий индивид нуждается в других людях, он в определенном смысле обязан с ними жить вместе и сотрудничать (хотя бы потому, что они являются гарантией его жизни в биологическом смысле), однако в действительности он не может с ними общаться в их повседневном существовании, а наоборот, коллективная жизнь „сминает, раздавливает человека“, лишает его существование подлинпостн“ (8. С. 163).
[38] Цнт. по 8. С. 218.
[39] Цит. по 8. С. 220.
[40] 8. С. 171. «Желая вести подлинную жизнь, человек должен, стало быть, избегать толпы, типичных для данного коллектива повседневных образов жизни и мышления. Человек должен уединенно выражать самого себя, жить в соответствии с самим собой, постоянно сознавая свою ничтожность и испытывая чувство тревоги как „бытис-к-смерти“ (8. С. 173).
[41] Сартр. Цнт. П08.С.221.
[42] Именно в этом стремлении: разрушать ради разрушения, мстить не отдельным личностям, а всему миру-абсурду, современная психиатрия склонна видеть причину тех „немотивированных“, „алогичных“ актов (в основном преступлений), которые стали отличительной чертой современной жизни (например, не имеющие внешних разумных причин убийства, столь же жестокие, сколько и бессмысленные).
[43] Цит. по 8. С. 237.
[44] Так, например, история признается исключительно достоянием субъекта, который ее пережил, — все ее эпизоды, события правомерно рассматривать только в отношении участвующего в них человека, его жизненных обстоятельств, внутренних состояний, организующих сами эти обстоятельства, придающих им значимость.
[45] 3. С. 327.
[46] 8. С. 175.
[47] 8. С. 224, 233. 48)3. С. 321.
[49] Цит. по 8. С. 156.
[50] Там же.
[51] Сартр.Там жс.
[52] 4.С. 136.
[53] Сартр. 3. С. 322.
[54] Ясперс. Он же пишет: „Философская медитация есть акт, в котором я прихожу к самому себе, а не индефферентное мышление. при котором я безучастно занимаюсь некоторым предметом“ (Цнт. по 7. С. 621). Сам он поэтому долго не хотел делать философию своей про<]к;сснсй.
[55] 3. С. 324.
[56] О некоторых внутренних противоречиях экзистенциализма уже было сказано. Само представление о человеке в экзистенциализме весьма неопредслено: он непредставим как лнчностно единое целое (таким делает человека нечто общее для него на всем протяжении его жизни, хотя и изменяющееся со временем, но все же „плавно“, с сохранением преемственности, что и обозначается традиционно „человеческой природой“). Но в экзистенциализме человек расп[а]дается на ряд отдельных разновременных состояний, психических актов, не объединенных в единую личность ничем. Используя математическую аналогию можно сказать, что как бы решается задача описания линии, по не как континуума, а как ряда точек, хотя и сколь угодно близко расположенных друг к другу, но все же отдельных. Для смотрящего на них они могут действительно сливаться н единую линию, но внутренне (например, при сильном увеличении) они так и остаются набором точек, разрозненных между собой, интерполяция которых — дело не внутренней необходимости, а внешнего произвола. К тому же эта линия никогда не непрерывна, но имеет разрыв, „выколотую точку“ в самый важный для каждого человека момент — в его настоящем, в конкретных обстоятельствах его жизни, взаимодействия с миром. И поскольку человек или впереди, или сзади себя, но никогда — сам, всегда — „вне себя самого“, то в нем не к чему апеллировать, его поступки в конкретной ситуации невозможно оценивать и корректировать, в том числе и ему самому: ведь будущее — только „проект“, а прошлое — уже не причастно ему.
[57] 3. С. 335-336.
[58] 3. С. 343-344.
[59] Там же. С. 344.
[60] 2. С. 55, 64. Философы марксистской ориентации видят в экзистенциализме «тяжелое этическое и социальное обвинение“ капитализма. Но в мире, ушедшем от Бога, в принципе такое только положение дел и возможно (как обусловленное не общественными и другими отношениями, а поврежденной грехом природой человека). Поэтому можно утверждать, что это «тяжелое этическое и социальное обвинение» должно быть предъявлено не той или иной общественно-политической системе, а секулярному, без истинной веры вне Бога пребывающему и потому во всем разуверившемуся миру.
Источники и литература.
1. Кьсрксгор С. Страх и трепет. М, 1993.
2. Серафим (Роуз), иером. Человек против Бога. М., 1995.
3. Сумерки богов / Составитель и общий редактор А.А. Яковлева. М„ 1989.
4. Тавризян Г.М. Проблема человека во французском экзистенциализме. М., 1977.
5. Философский словарь. М., 1991.
6. Философская энциклопедия. М., 1967. Т. 4.
7. Философская энциклопедия. М., 1970. Т. 5.
8. Ярошевскнй Т. Личность и общество. М., 1973.