«Встреча» №3 (3), 1996

Творчество или пассивизм?

Проблема творчества очень остро стоит в сознании философски мыслящих людей. Я имею в виду прежде всего религиозных мыслителей. В обывательском понимании творчество есть ни что иное, как феноменология человеческого духа, который актуализирует, выявляет себя в материальном, эмпирическом плане. Иными словами творчество — это индивидуальное самовыражение личности. «Творческий процесс имеет субъективный корень и заключается в выявлении личности художника, и в этом всестороннем и полном ее раскрытии имеет и свою органическую цель».^[2] На наш взгляд такое определение очень бледно и размыто, хотя в нем и есть отблески правды.

При таком определении среди прочих проблем мы сталкиваемся с проблемой субъективности, психологизма в творчестве, что обычно приводит к произволу. Отсюда возникает следующий вопрос: является ли любая произвольная деятельность человека творчеством? Если нет, то, что можно назвать подлинным творчеством в онтологическом смысле этого понятия? Вопросов связанных с творчеством возникает очень много, поэтому мы ограничимся постановкой некоторых из них, которые отчасти попробуем и разрешить.

Вот они. Есть ли у нас право творчески относиться к действительности? Нам необходимо также выяснить: автономно ли творческое самовыражение личности или оно должно развертываться в синергийном плане? Должно ли оно ориентироваться на главное, т.е. иметь ценностный ориентир? Необходимо ли для него быть метафизичным, или оно не должно выходить за рамки позитивизма (иначе объективно данной в чувственном опыте действительности)? Есть ли творчество преодоление данности и выход в идеальную сферу бытия? Параллельны ли творчество эстетическое с этическим, или они должны как-то соотноситься друг с другом т.е. иметь некую иерархическую соподчиненность? Каково соотношение творчества со свободой? Творчество — внушение или самополагание? Религия и творчество. И наконец, творчество или пассивизм? Это далеко не полный перечень тех вопросов, которые встают перед сознанием, когда оно сталкивается с проблемой творчества, его цели и границы. Мы не претендуем на то, чтобы оригинально ответить на эти вопросы или в полноте раскрыть их. Наша работа носит скорее вид вводного размышления.

В этой работе мы ставим своей задачей оправдать творчество, и тем самым посильно решить одну из проблем антроподицеи. На наш взгляд бытие человека имеет творческие задачи. «Ряд писателей Церкви усматривали образ Божий (в человеке — Е.С.) в способности творить и производить в разных областях духовной и мирской жизни. Бог-Творец отпечатлел на Своем творении и богоподобную способность творчества. Так думал среди прочих: блаж. Феодорит Кирский, Василий Селевкийский, св. Анастасий Синаит, св. Иоанн Дамаскин, и св. Фотий, патриарх Константинопольский.^[3] Также и „свт. Григорий Палама, синтезируя выше приведенных отцов и писателей Церкви, поставил вопрос о богоподобии в связь с темою о творческом даре у человека, то образ Божий принял значения порыва человека куда-то ввысь из рамок детерминированных законов природы, стремление к Творцу, давшему и ему быть творцом. В человеке, в его духовной сущности открываются те черты, которые его наиболее роднят с Творцом, то есть творческие способности и дарования. Человеку дано творить, правда не из ничего, как творит Сам Создатель, но все же творить нечто до него не бывшее. И когда позднейшие философы будут особенно ценить эти творческие дарования и задания человеку, то они будут только развивать мысль давно живших отцов Церкви“.^[4]

В связи с этим мы считаем совершенно голословным утверждение Н.Бердяева, „что человек творец, подобный Богу Творцу, об этом ничего не раскрыто в сознании отцов и учителей Церкви“.^[5] Или: „вопрос о положительном творческом призвании человека в мире даже никогда не поднимался святыми отцами и учителями Церкви“.^[6] Такие утверждения Н.Бердяева очевидно свидетельствуют о его некомпетентности в патристике. Невозможно говорить о том, что у Отцов совершенно ничего не сказано о творческом призвании человека.

В первую очередь, чтобы не было каких-либо недоумений необходимо дать само определение понятию „творчество“, раскрыть то, какой смысл мы вкладываем в данное понятие. Прежде всего становится очевидным то, что творчество самым теснейшим образом должно соотноситься со свободой. Осуществление в свободе и есть творчество. Но всякое ли осуществление? Свобода предполагает некий выбор, выбор между несколькими возможностями. Однако этого мало, так как если на этом остановиться, то придется признать за факт то, что свобода становиться рабой этих возможностей. Свобода осуществляется не только в свободном выборе между данным, но в большей степени в том, что она сама творит новые пути и возможности, хотя и не отрицает выбора. „Сама предпосылка об априорном наличии „готовых“ путей, между которыми нам нужно выбирать, превращает свободу в принуждение выбора, что психологически говоря, делает нас рабами выбора“.^[7] Мы совершенно не согласны с теми, кто детерминирует свободу, кто сводит свободу к причинно-следственным отношениям субъекта и объекта. Люди, утверждающие такое положение, не видят жизнь человеческого духа в его полноте, а созерцают и осмысливают лишь его малую толику, представляющую собой вершину необъятного айсберга психической жизни. Следствие содержится в причине лишь как возможность, но возможность не есть абсолютная гетерономность от причины, а именно возможность, но не необходимость. Потенция может не осуществиться. Действительно, когда мы живем в мире привычек и страстей, то в таком состоянии нам очень тяжело почувствовать себя свободными, творчески свободными. Однако даже тогда, когда воля пассивно „плывет по течению“ мы остаемся свободными именно в своем соизволении на пассивность по отношению к той ситуации, в которой мы находимся в тот момент. „Свободой называется отношение конкретного „я“ к совершаемым им актам. Это отношение неопределенно именно потому, что мы свободны“.^[8] Творческая свобода есть выход из круговорота данностей, это открытие новых путей в бытии, есть реализация новых ценностей, приход к заданности и раскрытие ее в плоскости земного, тварного бытия.

* * *

Творческий акт должен быть ориентирован на определенную ценность, ценность ноуменальную. Свобода человека и его воображение не должны носить спонтанный, анархический характер. Они должны быть взаимосвязаны с определенной ценностью, которая выступает дтя них как некий ориентир. „Всем известно, что ценности могут быть: абсолютными, относительными, объективными и субъективными. К сожалению, в мире мы наблюдаем ценности относительные и субъективные, но это не дает нам право утверждать, что все ценности относительны и субъективны. Причина этого в грехе, который внес раздробленность в бытие. Пристальный взор обнаружит и в мире, который хочет жить по законам относительности, непреодолимую тягу к абсолютному, тоску по нему. Ценностное равносильно должностному и истинному. Творчество должно быть ценностным“.^[9] Безориентационное „творчество“ есть дурная бесконечность. Это — трагедия творчества, а не его полагание. Бесконечный круговорот в субъективных построениях человеческого духа может привести только к отчаянию и бессмыслице. Отсюда видно, что свобода должна быть ориентирована на объективные ценности, которые мы назовем логосными ценностями (вечными ценностями). „Наличие идеи в основе всякого действования.осуществляющего реальное бытие, не только не стесняет творчества, но есть, наоборот, условие возможности творчества“.^[10] Эта идея в свободном творческом порыве переживается и воплощается также в свободе, но так, что форма воплощенного должна адекватно выражать ценностную идею. «Соединение долженствования с той или иной даностыо рождает ценность. Но акт соединения, почин — лежит в свободной воле личности».^[11]

Эта ценность переживается в творческом созерцании-воображении.

* * *

В творческом акте, как необходимое его составное наличествует воображение (творческое созерцание). «Воображение царит над всеми видами творчества: существует воображение научное, технически-изобретающее, социально-политическое, этическое, эстетическое и религиозное». Сказать «воображение» — значит сказать «творчество».^[12] Но оно здесь должно выступать не как произвольная мечтательность, а как θεορια, т. е. созерцательное восприятие образов ноуменального (логосного) бытия. Однако творчество этим не ограничивается. Субъектом творчества эта ноуменальная реальность переживается (это тоже своего рода мистический опыт) и воплощается в образе новых сущностей в бытии. Эти новые сущностные образы безусловно должны адекватно (насколько это возможно) отражать первореалии. Техническая же проблема их воплощения — дело творца. Θεορια — это пассивное созерцание мира логосов, а творческое воображение предполагает не просто созерцание, но и воплощение этих логосов в чувственном мире субъектом. В данном случае воображение имеет значение творческого созерцания. Творческое воображение предполагает субъект-объектное взаимодействие. Личность переживает ноуменальные ценности и воплощает их. Здесь не пассивность, а кипучая душевная работа. Однако воображение имеет дело не со ставшим бытием, а только могущим стать, т. е. могущим реально осуществиться в чувственно данном бытии.

«Творческое воображение освобождает нас от мира „данностей“, освобождает от кошмара железной необходимости, оно прорывает роковой круг данного бытия вознесением к никогда еще в мире не бывшему. Но и никогда в мире не бывшее укоренено в „сущем, как потенциальной мочи бытия“.^[13] Ноуменальное бытие, для бытия феноменального объективно, но и потенциально т. е. своего рода субъективно.^[14] Субъективно здесь само творческое осуществление ноуменального в данном, реальном бытии. „Существует рационалистический предрассудок, что всякое воображение, фантазия, миф — всегда иллюзорны и обманчивы. Все это „mundus fabulosus“ (мир сказки, вымысла), мир, реально не с>тцествующий. Если в образе воображений есть выражение ценности, тогда мы имеем правду воображения, но воображение может быть правдивым и ложным“.^[15]

Вряд ли у кого вызовет возражение тот факт, что в области воображения возможны искажения. В этом случае воображение носит негативный и разрушительный характер. Таковое воображение в корне своем есть заблуждение и нередко приводит к помрачению душевных способностей у своего носителя. Именно с ним всячески бороться рекомендуют Св. Отцы. В указанном случае оно имеет прелестный характер. „Хотя воображение собственно не „создает“, а открывает, но и в нем есть собственно созидательный элемент: это облечение восхищенных образов в художественую плоть… Любой творец пользуется при этом своими субъективными психическими ассоциациями, когда хочет „запечатлеть“ „увиденный“ им образ в красках, в звуках, в слове“.^[16]

Как красочно, даже поэтично об этом говорит один из церковных писателей: „Откуда-то в полном молчании и из какой-то бездны ночного мрака, из небытия вдруг сверкнет какая-то яркая искра. Наш мир пронизан невидимыми лучами божественного света, исходящего из Первоисточника всякой жизни и света… Как будто бы осколки или брызги Логоса Божия сверкнут своим сиянием в логосе нашем, в уме человеческом. В молчащем и спящем вдруг что-то мелькнуло и засияло. Но что это? Ведь это еще не слово, сказанное или написанное; это еще не звук, зазвеневший своей мелодией, это еще не линия и не окраска какой-нибудь картины и не загнувшаяся волна, ожившего под резцом художника мрамора… Эту искру надо выносить в себе… Это „что-то“, совершающееся в сокровенных тайниках души, этот несказанный процесс становления навсегда скрыт от анализирующего рассудка, ему не подвластен.

В этом „что-то“ нет еще облика человеческой речи, еще нет одетого в формы произнесенного слова. Это еще не звуки волшебного смычка или поющего голоса. Но творец-человек видит уже и слышит своим внутренним зрением и слухом этот никому еще не доступный, умопостигаемый мир образов. Но вот в таинственном процессе внутреннего вынашивания творец находит в сокровенной глубине своей и слова, и звуки, и краски, и линии, и тогда этот умопостигаемый мир образов облекается в формы, доступные уже не только ему одному. Таинственное рождение этих умопостигаемых ценностей „воззвание глагола творческою силою“ новых идей, новых словесных созвучий, новых, дотоле не бывших красочных образов и музыкальных звучаний… Творчество есть тайна, как тайна есть жизнь“.^[17]

В связи с этим мы совершенно не согласны с Ф.Степуном, когда он пытается, соотнося творчество и жизнь, провести субъект-объектный дуализм.^[18] На наш взгляд Ф.Степун впадает в недопустимую схематизацию при разрешении проблемы жизни и творчества. Жизнь и творчество неотделимы, они имманентны друг другу, они не слитно и нераздельно соприсутствуют друг в друге. В личности этот кажущийся дуализм преодолевается. Наше рассуждение, как можно видеть, касается общего учения о творчестве. Мы не касаемся мелких деталей и не занимаемся классификацией творческих актов. Скажем только, что жизнь творчески определяется как в образах науки и философии, так и в образах искусства и религии. Творчество — это переживание трагичности мирового бытия и попытка выхода из этой трагичности, в преодолении греха, преображении мира.

Подлинное творчество — это новизна. Мало уловить „музыку небесных сфер“, необходимо её переложить на ноты земного бытия, тем самым вознося его через преодоление данности, которая еще и надломлена грехом к миру иному, лишь воспоминание о котором волнует сердце.

* * *

Падший человек не может творить во всей полноте, грех искажает его творчество. Поэтому мы настаиваем на том, что творчество должно базироваться на этических принципах. Тему катарсиса (καταρσης) обойти невозможно. Творчество — это преодоление данности и выход его за свои пределы к Благу и источнику своего бытия. Но, чтобы творчество было таковым, необходим предварительно собственный катарсис творца. „Творчество есть кремнистый путь восхождения, где Симону Киринеянину возлагается на плечи тяжелый крест (Мф. 27,32). Можно отвергнуть крест Господень, который заключается в творческом даре, но это значит отвергнуть свою свободу, что равнозначно отвержению самого себя. Здесь намечается сначала путь к Голгофе, а лишь затем вознесение и второе пришествие на землю уже в качестве носителя бытия подлинного. Это ни что иное, как повторение пути Христа Спасителя. По пути Христа идет человек-творец и в Нем черпает силы для творчества. Иного пути нет. Это-то и значит сказанное Спасителем: без Меня не можете творить ничего (Ин. 15,5). Спаситель является Творцом в собственном смысле этого слова и рассмотрение проблемы творчества вне учета этого фактора на наш взгляд неверно. Мы убеждены, что в любой антропологической проблеме необходимо должна учитываться христология. Такая позиция для христианина принципиальна.

* * *

Хотя мир и поражен грехом, однако, он не отметается за ненадобностью, а напротив, призывается к синергийному существованию. Творчество по преимуществу — дело богочеловеческое, потому что для творчества необходимо основание прежде всего метафизическое. Если этого основания нет, то творчество в подлинном смысле невозможно. Это ясно из всего вышесказанного нами. Творчество не теургия^[19], но оно не должно сводиться и к антропоургии, оно — соработничество, то есть энергийное взаимодействие обоих планов.

Не надо забывать о том, что „процесс всемирного совершенствования, будучи богочеловеческим, необходимо есть и богоматериальный“.^[20] Если так, то творчество ни коем образом не должно превратиться в теургию.^[21] В таком взгляде подспудно скрывается своего рода монофизитство.

„Творческая природа человека обессилена грехом, она попала в рабство к необходимости“^[22], и выход из этой необходимости возможен лишь в синергийном плане, автономно для человека это невозможно. Это напоминало бы барона Мюнхаузена, который вытянул себя за волосы из болота. Такое решение возможно в мифологеме, но не в реальном бытии. Во Христе мы обретаем образец синергийного творчества. Если соработничество было бы невозможно, то мир не имел бы смысла, кроме как борьбы за существование.

* * *

То верно, что через искупление человеку возвращена его творческая свобода, но недостаточно это просто осознать. Это в конечном счете ничего не меняет, необходим свободный выход навстречу этому дару, но чтобы его воспринять необходимо много предварительной духовной работы. Святые отцы об этой работе и говорят. Искупительный дар объективен и реален для человечества, но эта реальность принадлежит человечеству в потенции. Этот дар может быть невостребован и тогда остаться бесполезным. От человека необходим выход навстречу этому дару. С ним необходимо „сраститься“, что возможно лишь через любовь. Это положение полностью приемлемо и по отношению к миру. „Так познание мира должно быть согрето любовью к нему, так как тайны бытия открывают себя лишь любящему взору, художественное творчество, если оно мечтает не о внешних прекрасных формах, а о реальном воплощении прекрасного, если оно хочет не прекрасной внешности, а нового прекрасного бытия, должно быть согрето любовью.^[23]

Творческое отношение к действительности, как мы неоднократно повторяли, предполагает некое претворение здешнего бытия в более высокие формы. Творчество — это всегда подъем, сублимация. Порой даже выход за пределы имманентного, здешнего бытия. Но спрашивается: насколько человек способен осуществить такую задачу, есть ли у него силы преодолеть „ненавистную раздельность мира“, т.е. грех, и возвести творение к единству и к своему Творцу?

Может ли человек быть врачем мира, как некогда стал причиной космической болезни (т. е греха)? Должен ли человек бороться и преодолевать греховную данность или его роль более пассивна и заключается лишь в смиренном приятии того, что уже есть? Иными словами — „тварь я дрожащая, или право имею?“, как вопрошал один из героев Ф. М. Достоевского. Христианская антропология говорит, что Богом данная задача человеку — творчески преображать мир, начиная с себя. Силы для этого даны человеку благодаря акту Боговоплощения и Пятидесятницы. Эта задача безусловно должна выполняться в синергийном плане. Возможность соработничества Бога и человека была явлена в Боговоплощени. Условие синергии есть любовь. Любовь дает возможность эту задачу выполнять. Творчество возводит нас к вечности (земное бытие есть только начало), оно выводит нас из тварного падшего мира, преображает, тем самым предуготовляя преодоление смерти. Вне любви творчество невозможно. Только любовь созидает. Где любовь, там и свобода (вряд ли кто будет против этого возражать), подлинная свобода. Любовь невозможна вне свободы, а где свобода, там и творчество. „Любовь сжигает всякую необходимость и дает свободу. Любовь есть содержание свободы“.^[24] Человек призван творить свою духовную жизнь, призван ее объективно изливать в любви на весь мир. „Этим путем он служит не только своему обожению, но и обожению всего человечества.^[25] Если верно то, что творение мира есть раскрытие божественного Эроса, то не напрашивается ли и обратная аналогия. Сам мир во главе с человеком в своем стремлении преодоления тварного, не стремится ли тоже в Эросе, только в эросе человеческом на встречу с Богом? И не есть ли этот путь на встречу с Богом именно творчество? Творчество — это ответ человека на призыв Божий. Но этот ответ (творчество) развертывается в историческом плане. Тема творчества и истории ставит перед нами также ряд вопросов. Возможно, что основной из них связан с эсхатологией.

* * *

Творчество возникло вместе с историей, при наличии сопротивляющегося материала, что стало возможно после грехопадения и неразрывно связано с ним. До грехопадения не было никакого творчества, а была подлинная жизнь. Творчество — это отпадение от жизни. Таково мнение Ф. Степуна.^[26] „В творческом акте Творец замкнул и завершил творение и потребовал от творения лишь абсолютного покоя и покорности. Динамика в творении началась лишь от грехопадения, грех породил движение. Победа над грехом должна вернуть тварность к покою и прекратить всякую динамику. Творчество от лукавого. Такое сознание есть отражение инертности, пассивности и статичности человека“.^[27] Принять такую позицию, это значит подставить свою выю под крепкую руку лукавого, это значит отдать себя ему в безвозвратный плен и смириться с грехом, и признать, что творчество в корне греховно. „Жизнь есть творчество, а поэтому и история есть творчество. Это ее (т.е. жизни — Е.С.) свойство по существу также не связано с теперешним греховным состоянием человечества, ибо и в райском своем состоянии человечество имело ту же основу бытия в творческой свободе своей (благодаря чему и явилась возможность грехопадения)“.^[28] Другими словами, грехопадение связано со свободой, которая предполагает творчество. Отсюда вывод о наличии творчества до грехопадения, так как человек был свободен. Творчество также свойственно человеку, как и жизнь. „Человеческая история, как рождение и вместе творческое саморождение человечества, как некий завершенный эон, протекало бы в раю, и в жизни прародителей до грехопадения мы имеем уже это райское начало истории. Грехопадение же только внесло в историю как творчество трагический и антиномический отгенок, лишило ее той гармоничности, с какой совершился рост человечества, не отравленного грехом, история после грехопадения — это трагедия. Такова она в корне своем, И любые мечты о прогрессе и о торжествующей гармонии (на земле — Е.С.) — это блажь“.^[29] Творчество присуще человеку, и не творить он не может. „Человеку дано и задано быть творцом. Он творит с жаждою того, что плод его творчества избежит тления, но всею окружающею действительностью он убеждается в том. что все, созданное человеком, гибнет и исчезает. Дух зовет обессмертить и увековечить себя, а зуб времени и самый ритм жизни, железная поступь истории уничтожает все созданное… Творчество исходит от Вечного Начала и стремится к Вечному; а эта жизнь разбивает сотворенное и сама разбивается у врат смерти“.^[30]

Творчество присуще человеку, но как будто плоды его уходят в века. Забвение и тление неумолимо поглощают все дела человеческие, поэтому здесь уместен вопрос о необходимости творчества, ведь земля и все дела на ней сгорят (2 Петр 3,10). Не есть ли творчество трагический дар, или не стал ли он таковым после грехопадения? То, что творческий акт не связан с грехопадением, мы выше показали. Только до грехопадения этот дар носил положительный характер и служил для раскрытия потенциала человека, как подобия Божия. После грехопадения это подобие помрачилось и творчество стало носить характер преодоления греховной данности.

В свете истории мы не наблюдаем глобального прогресса в этой творческой работе, а напротив — господство греха. В этом факторе сказывается пассивность человечества и невидение своей творческой задачи. „Земля и все дела на ней сгорят“, поэтому будем есть и пить, потому что завтра умрем — такова позиция человека. Эти люди говорят, что христианская эсхатология не оставляет никакой надежды и никакого смысла для творчества. Мы с этим не согласны. То верно, что Истина не приемлет данный мир и чает его преображения. Однако, христианство никогда не учило о пассивном отношении к жизни и к миру. Напротив, оно призывает творчески относиться к нему. Об этом было уже достаточно сказано. „Сознание неизбежности конца вообще и христианская эсхатология, в частности, принуждает ли человека бросить все и ждать своего личного и этого общего конца?.. „Нет“ — отвечает афонский исихаст (Свт. Григорий Палама — Е.С.), глава и учитель всех высочайших подвижников XIV века: „человек, созданный по образу Творца, призван творить и тем возвыситься над миром ангелов, которые сами не создают ничего, а служат лишь созданиям Божиим и охраняют человека-творца“.^[31] Смысл творчества безусловно есть. Тем более, что его задача — более в одухотворении, очищении, уподоблении Богу человека, а не просто в вещественных ценностях, им созданных. Преобразившись человек преображает и весь мир. Подлинное творчество не сгорит, оно перейдет в новую жизнь, сгорит то, что не способно войти в вечность. В подлинном творчестве „энергии Духа, сияние Несозданного Фаворского света действуют в нашей малом мире, проникают из таинственного иного мира, пронизывают ум, логос человека, вдохновляют его, и эти энергии Духа, этот нссозданный свет не могут исчезнуть бесследно“.^[32] Дух запечатлевает дух человека, и тот творит, творит в Духе, а если так, то как могут бесследно кануть в лету такие творения? Если кто говорит, что творить в Духе принципиально невозможно, это лишний раз свидетельствует о том, что такой человек стоит вне христианского миропонимания. „Творцу хочется, чтобы тот свет Фаворский, рассеянные лучи которого он уловляет в фокусе своего творчества, просияли во всем мире и явили свою космоургическую силу в спасения мира от „мира сего“ с его безобразием и злом“.^[33]

Но на наш взгляд творчество имеет большее значение в плане претворения здешнего бытия и восхождения его на новую ступень. Бытие же больше сводимо к жизни субъекта, чем к созиданию культуры, к явлению внешнего и, тем самым, наиболее трудно достижимому. Точнее, это — две составные одного и того же процесса, процесса обожения, который сначала совершается в самом человеке, а через него и во вне.

Высокий внутренний строй жизни порождает высокий культурный фон для своего бытия и здесь нет антагонизма. Он неизбежен там, где носители культуры не соответствуют ее высоте. Где таковое случается, там культуру ждет трагедия и разложение, и история нам больше свидетельствует о наличия именно таких примеров. В истории мы видим трагедию культуры. Но это отдельный вопрос.

В конце истории все сгорит в огне, однако человек призван к творчеству. Это противоречие, этот конфликт, обрекающий человеческую культуру на гибель, ни в коем образе не должен смущать нас и ввергать в отчаяние. Мы призваны строить в вечность. Вера в Горний Иерусалим, состоящий как из неба, так и из земли, дает нам надежду, что то, на чем стоит печать Духа, преобразившись, найдет место и там, что мы взыскуем.

Творчество в истории ведет в метаисторию. В творчестве история получает оправдание, получает в нем оправдание и сам человек. 'Творчество есть религиозное оправдание человека пред Богом, антроподицея“.^[34] Поэтому творчество должно стать религиозным в своей сути.

В истории мы часто наблюдаем выдумки людей и лукавого. То, что выдумано ими от себя, это есть „мифологемы — псевдоистины и псевдоценности. Творчество связано со свободою и куда склоняется последняя. Если в произвол, ведущий в дурную бесконечность, к темной духовности, то творчество ускользает от такою „творца“, если в истину, то оно преображает эмпирию и в объективном плане, явно является миру“.^[35] Нас не должно пугать подавляющее наличие псевдотворцов и тем более ввергать нас в пассивизм. В таком случае мы предаем Бога, глумясь над своим подобием Ему и пассивно приемлем зло. «Диавол лжет, что творит, он крадет у Бога и карикатирует“^[36], поэтому не должно пасовать пред греховной данностью, а бороться с ней во всеоружии Божием.

Творчество должно иметь богослужебный характер, не в узком смысле, а в широком, как некий камертон тварного бытия. Оно должно претвориться в едино-множественное славословие Богу, в чудную симфонию, в которой каждый будет иметь свою партию в созвучии с партиями других. Это откровение и было дано в Рождестве Христовом пастухам, в явлении ангелов и воспевании ими «Слава в вышних Богу…“. При этом не надо забывать, что «богослужение — не представление на сцене, а выявление в нашей сфере иного слоя бытия“.^[37] Творчество призвано пересоздать, то есть обожить этот мир и человека. Антропный принцип в этом пересоздании играет важную роль, ибо человек — посредник. Если творчество зачастую носит эмбриональный характер, то в этом виноват сам человек.

Сергей Ефимов, 4 класс МДС

Примечания

[1] Платон, Собрание соч. в 4 т. Т.2. М., 1993. С. 113.

[2] Русов Н.Н. О нищем, безумном и бого-дохновенном искусстве. М., 1910. С. 11.

[3] Киприан (Керн), архим. Антропология св. Григория Паламы. М, 1996. С.354-355.

[4] Там же. С. 114.

[5] Бердяев Н.А. Смысл творчества. Собр. соч. Париж, 1989.Т.2. СИЗ.

[6] Там же. С. 114.

[7] Левицкий С.А. Трагедия свободы. М., 1995. Т. 1.С.142.

[8] Бергсон А. Собр. соч. в 4 т. М., 1992.Т. 1.C.I49.

[9] см. Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М., 1994. С.271

[10] Лосский Н.О. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция. М., 1995. С.240.

[11] Андрей Белый. Символизм как миропонимание. М., 1995. С.П5.

[12] Вышеславцев Б.П. Этика Преображенного Эроса. М., 1994. С. 56-57

[13] Левицкий С.А. Традегия свободы. С. 139.

[14] Ноуменальное бытие для нашего мира как метафизическая реальность объективно (в свете православной метафизики), но и потенциально, потому что реальное бытие не претворилось в идеальное, хотя возможность этого есть. А так как ноуменального бытия в чувственном наличии, как бытия феноменального нет, и таковым оно сначала становится в субъекте, и лишь потом посредством его объективируется, то мы и говорим, что оно субъективно. Другими словами, оно не объективно с феноменологической очевидностью, как чувственная реальность.

[15] Вышеславцев Б.П. Этика… С. 58-59.

[16] Левицкий С А. Трагедия свободы. С. 162.

[17] Василий (Кривошеин), архим. Антропология святого Григория Паламы. М, 1996. С. 373, 374.

[18] Степун Ф. Жизнь и творчество // Логос. 1913

[19] Теургия есть божественное снисхождение, антропоургия — человеческое восхождение, одно идет с неба на землю, другое от земли устремляется к небу. Теургия есть действие Бога, излияние Его милующей и спасающей благодати на человека (Булгаков С.М. Свет Невечерний. М., 1994. С.320)

[20] Соловьев B.C. Оправдание Добра. Собр. соч. СПб., 1984-1898. T.VII.C. 196.

[21] см. Хоружий С.С. После перерыва. Пуш русской философии. СПб., 1994. С. 391

[22] Бердяев Н.А. Смысл творчества. С. 148.

[23] Зеньковский В.В. Основы христианской философии. М., 1993. С. 144.

[24] Бердяев Н.А. Смысл творчества. С. 184.

[25] Василий (Кривошеин), архим. Антропология… С. 370.

[26] Степун Ф. Жизнь и творчество. СПб.

[27] Бердяев Н.А. Смысл творчества. С 189.

[28] Булгаков С.Н. Свет Невечерний. М, 1994. С.303.

[29] Там же.

[30] Василий (Кривошеин), архим. Антропология… С.376.

[31] Там же. С 378.

[32] Тамже.С 379.

[33] Булгаков С.Н. Свет Невечерний. С.ЗЗЗ

[34] Бердяев Н.А. Смысл творчества. С.143.

[35] Вышеславцев. Этика Преображенного Эроса. С. 84.

[36] Бердяев Н.А. Смысл творчества. С.198.

[37] Флоренский П., свящ. Соч. в 3 тт. М, 1990. Т. 2.С.323.

Редакция журнала «Встреча»: editor@vstrecha-mpda.ru, +7 (496) 541·56·18

При перепечатке ссылка на http://www.vstrecha-mpda.ru обязательна.

Сайт работает при поддержке 1Gb.ru, Miralab.ru, HostCMS.ru