«Встреча» №3 (6), 1997
«Вера делает человека...»
— Когда говорят о духе МГУ, то вспоминают демократическую закваску. А какая атмосфера царит в МДА?
— Во-первых, МДА более строго, чем МГУ, в смысле стиля — стиля жизни, отношений. Если касаться преподавания, то оно более школьное, чем в Университете. Насколько я знаю, в МДА учебные курсы преподаются иначе. Большая часть предметов читается всему курсу в целом. В то время как в МГУ основная часть курса читается в спецсеминарах, где научные. интересы студента совпадают с научными интересами преподавателя, поэтому именно здесь происходит то университетское слияние научно-исследовательской работы и обучения студента, которое дает специфику Московского Университета, в особенности и которое делает МГУ самым сильным научным заведением нашей страны. Что касается Московской Духовной Академии, то образование там хорошо своей устойчивостью, догматичностью, значительной углубленностью в предмет. Ведь предмет изучается долго: сначала в Семинарии, а потом — в Академии. Поэтому то, что знает выпускник Академии, он знает хорошо. Недостаток в том, что студенту трудно специализироваться, и его специализация не предполагает создания научной школы. Слишком мало спецкурсов.
— В этой связи выпускник МГУ больше подготовлен к жизни, чем выпускник МДА?
— К жизни выпускник Университета подготовлен меньше, больше он подготовлен к научной работе. Другое дело, что в нашей стране в последнее время научное образование вышло из моды, и студент стремится получить профессию, зарабатывать себе на жизнь, как-то продвигаться, а традиционное университетское преподавание на это не рассчитано. Естественно, что если говорить о подготовке к жизни, к работе преподавательской и к деятельности священника, то выпускник Духовной Академии подготовлен лучше, чем выпускник Московского Университета. Семинаристы просто знают, зачем идут учиться, и это более целенаправленно, чем в МГУ.
— Расскажите, пожалуйста, о сегодняшних связях МГУ и МДА.
— В МДА работает много выпускников МГУ, мне кажется, это очень хорошо, постоянно встречаю своих старых. знакомых. Хотя преподавателей, одновременно работающих и в МГУ и в МДА, я знаю два-три человека.
— Как в дальнейшем могли бы развиваться эти связи?
— Чтобы отношения развивались, университетский коллектив должен подняться на уровень сознания Московской Духовной Академии. Университет — заведение сугубо светское, внерелигиозное учебное заведение. Если здесь читаются отдельные курсы преподавателями МДА, слава Богу, что они здесь читаются. Но эти курсы читаются как некое просвещение студентов о православной догматике. А так как лишь немногие профессора МГУ люди верующие, то и связи с МДА ограничены. Другое дело — студенты, среди них действительно много верующих людей. И вот, на уровне студентов возможно какое-то более тесное общение — молодежное, а старшее поколение навряд ли готово.
— Каким Вы видите общение студентов МГУ и МДА?
— Можно предложить проведение каких-либо студенческих и аспирантских молодежных конференций, связанных с проблематикой классических языков, византинистикой, можно разработать темы в области русской и западной медиевистики.
— Вы читаете курс риторики и в МГУ, и в МДА, а какие поправки на аудиторию приходится делать?
— Одно дело, когда я читаю нашим университетским барышням, а другое дело, когда я читаю курс риторики людям, которым этот курс нужен. Ибо что можно ожидать от наших милых девушек? Наверное, кто-нибудь из них будет когда-нибудь преподавать что-нибудь из риторики, но по большому счету в будущей своей жизни, карьере они никогда не будут связаны с практическим словом: они не юристы, они не будут заниматься государственным управлением, они не будут, наверное, ничего проповедовать. Когда же преподаешь риторику будущим священникам, даже будущему педагогу — это совсем другое дело. Для них практическое слово — часть профессионального труда, самая важная часть. И люди понимают, зачем им нужна риторика. Нашим же девочкам большая часть наук нужна для развлечения.
— Вы не могли бы нарисовать приблизительный портрет студента МГУ и семинариста?
— Я бы не стал сравнивать эти категории. Во-первых, потому что портрет студента МГУ — это, собственно, портрет студентки МГУ, а портрет семинариста — это портрет семинариста. Эти портреты с трудом совместимы. Я не понимаю, что вообще может быть общего у человека, который готовит себя к принятию духовного сана, и барышней, которая показывает свою красоту окружающему миру. Если серьезно, то семинаристы все умеют делать сами, а студент Московского Университета только болтает о том, что делают другие.
— Что мог бы перенять, на Ваш взгляд, студент МГУ у семинариста?
— Одно дело, что мог бы перенять, а другое дело — что следовало. Следовало бы перенять очень многое, в первую очередь, веру. Вера делает человека. Потому что человек без веры нецелен, внутренне аморфен, рыхл в своем мировоззрении. Это очень видно по нашим студентам. Внутренний стержень — вера, есть в студентах семинарии. Вера ведь и создает образование. Образование не есть просто совокупность знаний, образование есть система целесообразно соподчиненных и внутренне связанных знаний, которые нужны человеку, чтобы помнить, что он делает и будет делать в жизни. Образование есть формирование личности, а личность имеет единый волевой центр и складывается только тогда, когда есть вера.
— А университетское образование? Как Вы оцениваете его нынешнее состояние и перспективы?
— Университетское образование в последние годы несколько размывается. Во-первых, у нас появилось множество учебных заведений, самозванно именующих себя университетами и не дающих действительно университетской подготовки. Во-вторых, возникла мода бездумно подражать западной высшей школе. В-третьих, рыночно-экономическая идеология размывает педагогическую и научную этику как культуру в целом. Но это все скоро пройдет. Университет же является научным учебным заведением, основа которого — традиционно сложившийся коллектив преподавателей-ученых, научные школы и библиотека. Опыт последних лет ясно показывает, что наша система университетского образования весьма эффективна: уровень подготовки студентов и аспирантов из стран Западной Европы, не говоря уже о студентах из США, значительно ниже, чем уровень наших выпускников. Поэтому нашему Госкомвузу следует подумать не о тарификации наших дипломов в иностранных государствах, а о развитии и совершенствовании отечественной университетской традиции и о статусе российского университета, который должен соответствовать высокому уровню науки и преподавания в учебном заведении, претендующем на такой статус. Хотелось бы быть уверенным, что мы готовим специалистов для России, а не для Америки. Будущее университетского образования во многом зависит от средней школы, и уже сегодня все возрастающий уровень подготовки абитуриентов требует существенного усложнения и усовершенствования университетских программ.
— Считаете ли Вы, что образование в вузах должно оставаться исключительно светским?
— Мне кажется, что у нас должна развиваться система православных высших учебных заведений, не только принадлежащих Русской Православной Церкви, но и государственных. Более того, образование не должно и не может сводиться к «предоставлению информационных услуг». Задача университетского образования заключается в подготовке и воспитании образованного человека, способного к творческой деятельности. Условие творчества — цельность личности. Без веры и без религиозной культуры личность не может оставаться цельной. Спрашивается, как же быть с ответственностью университетского преподавателя и всякого педагога за будущее молодых людей, которые вверили себя его попечению?
— Должно быть, существует и иная опасность — рационализация богословия, стремление понять веру умом, а не сердцем.
— Правда ваша, такая опасность существует. Но без сердца и веры ничто невозможно. Если ученый не верует в существование Истины, то как он может заниматься наукой? Ведь всякий научный результат, по самому определению науки — заблуждение, ошибка, которая будет исправлена в ходе дальнейших исследований, по мере приближения к Истине. На этом положении стоит научная эпистемология. Если художник не верит в Красоту, то он не художник, а шарлатан. Если юрист не верует в Правду, то он прислужник «воли господствующего класса» или профессиональный манипулятор словами, зарабатывающий деньги на преступлениях и несчастьях других. Если педагог не верует в Творца и назначение человека — он мелочный торговец знаниями, развратитель юношества, софист. Вера всему основа, и вера идет от сердца.
— С другой стороны, многие считают, что Православие — антиинтеллектуально.
— Вот это — дикая чушь. И происходит она как раз от недостатка образования и от полуинтеллигентности, от плохой университетской выучки и лености мысли. По глубине разработки и по логической выстроенности картины мира и человека святоотеческая литература — высшее достижение человеческого разума. Философии Канта, Гегеля или Шопенгауэра в сравнении с Максимом Исповедником или Иоанном Дамаскиным выглядят облегченными умственными экзерсисами. Иное дело, что мы сами, привыкнув к определенной манере выражения, плохо понимаем и ленимся осваивать это великое наследие мысли. Это относится и к православному Богослужению при нашем собственном эстетическом и всяком другом одичании. Это относится и к православной практической этике при нашем скотском отношении к собственному человеческому достоинству. Что же касается «невежественных старушек», то это еще вопрос, какой духовной культурой они еще владеют и какой культурой владеют их критики, но эти старушки явно не склонны бросать сокровище псам. Православие — истинная, единая, апостольская, вселенская вера, и культура Православия вполне соответствует его содержанию, являясь высшей формой религиозной культуры человечества. Именно эта культура лежит в основе науки, искусства, права, техники, государственного строительства, потому что вся история европейской мысли есть история более или менее успешной частной разработки того комплекса идей и догматический положений, который сложился с первого по восьмой века. Об этом нам не следует забывать в сознании нашего невежества, недостоинства и того громадного пути духовного образования, который каждому из нас нужно пройти, чтобы освоить православную культуру.
— А как Вы пришли к вере?
— Я был крещен, когда мне было три месяца от роду, — так и пришел. Дядя-крестный, как мне рассказывали, носил меня вокруг купели, хромая на протезе, в пробитой осколками шинели, в которой был ранен на фронте, — другой одежды у него не было. Рядом были мои родители и их школьные друзья, вернувшиеся с войны и надевшие по этому случаю боевые ордена. Потом было все другое — пионерское детство, комсомольская юность, но от партийной зрелости Господь меня спас посредством моих старших товарищей и коллег, за что сегодня я им искренне признателен и благодарен. Я говорю это без всякой иронии, и вот почему. Нужно понимать высокое достоинство наших родителей и старших. Их так называемый атеизм и так называемое неверие были своего рода жертвой за други своя. Чтобы иметь возможность принимать решения, чтобы защитить наше духовное достояние, чтобы даже не дать физически погибнуть Церкви и вере, все они — и духовные, и светские люди — шли на различного рода и различной степени заявления и компромиссы. И им удалось, несмотря ни на что, сохранить Русскую Православную Церковь, русскую культуру, русскую государственность, сохранить ценою собственных жизней и собственного духовного благополучия.
— Видимо, в этом был Промысл Божий…
— Да. Они были орудиями Промысла, и Бог им Судья. Надо быть натуральным эмигрантом из упорно бурбонствующих, которые ничего не поняли и ничему не научились, чтобы осуждать Патриарха Сергия, и надо быть натуральным власовцем, чтобы обвинять тех, кто защищал свою Родину вместе со Сталиным. Мне приходилось слышать рассказы солдат армии Власова, товарищей отца, которые вернулись из заключения, оплатив страшную цену предательства своего командира. Но иное дело — наши родители, иное дело — мы сами. В отличие от моего отца, я не делал истории, а безответственно жил в ней. Я ничем не жертвовал и ничем не рисковал для моей веры, моих убеждений и моих жизненных целей. Мои отец и мать не увлекались соблазнительными учениями в виде астрологии, дикой мистики или индийских философий, не ударялись в протестантскую этику, чуждаясь всего этого как нравственной грязи и духовного идиотизма. И в этом главном, может быть, смысле они были куда более православными людьми, чем я. Иное дело, что входить в Церковь непросто, особенно для людей моего поколения.
— Почему непросто?
— Трудность в том, что мы по-интеллигентски дики и бескультурны — самые настоящие варвары с высшим образованием и учеными степенями. Мы боимся показаться невеждами и умствуем о вере, хотя не знаем обычных молитв, мы боимся подойти к священнику и обеспокоить его, как будто он партийное начальство, мы стесняемся перекреститься, потому что ничего не делаем просто, а все с вывертом, оглядываясь на окружающих и боясь показаться смешными. С другой стороны, большинство людей верует, что бытие определяет сознание, ну что хочешь, — то и делай, прямо по Марксу. И поскольку это вбито с детского сада, со школы, с института, то вот эти общие места, как говорит риторика, стереотипы, бывают безумно трудны. Этим часто объясняются психологические, культурно-психологические мотивы того, что люди идут в разного рода секты, вместо того чтобы идти в истинную религию. А православная жизнь, православный обряд требуют достаточно высокой культуры от человека, достаточно основательного понимания предмета. Ведь вообще быть православным достаточно трудно. Православие — христианство без облегчения жизни, тогда как все другие христианские конфессии облегчают жизнь человеку. Католику жить легче, потому что он грехи все может посчитать: сколько сделал хорошего, сколько сделал плохого, ну и жизнь как некоторый счет получается. Протестант вообще себя чувствует очень хорошим, деятельным человеком. Ему и исповедоваться не надо, ему достаточно того, что он признает веру во Христа. А православному жить трудно, потому что у православного нет, скажем, этики как таковой, нет этической системы, и человек сам должен думать о своих грехах и каяться в этих грехах. Православному мучительно трудно себя осознавать в жизни, потому что он все время осознает себя человеком весьма и весьма несовершенным, в числе кающихся, недобродетельных. Это требует такого духовного напряжения, к которому люди моего возраста, старшего возраста, просто не привыкли. Но это наши трудности, которые, надеюсь, мы успеем преодолеть за оставшийся нам отрезок жизни в этом мире. К великому счастью, вы, молодые, в состоянии думать и чувствовать иначе. Общество наше духовно кристаллизуется, становясь русским обществом, и я верю в его будущее, потому что верю в его исторический разум, ведь быть русским на деле значит быть православным.
Своими размышлениями об особенностях образования в МДА и МГУ с нами поделился доцент МГУ, доктор филологических наук Александр Александрович Волков, преподающий как в Московском Университете, так и в Духовной Академии.